Крестьянские дети
Николай Алексеевич Некрасов


Хрестоматии для начальной школыБольшая хрестоматия для начальной школыРусская литература XIX века
«Опять я в деревне. Хожу на охоту,

Пишу мои вирши – живется легко.

Вчера, утомленный ходьбой по болоту,

Забрел я в сарай и заснул глубоко.

Проснулся: в широкие щели сарая

Глядятся веселого солнца лучи…»





Николай Алексеевич Некрасов

Крестьянские дети



		Опять я в деревне. Хожу на охоту,
		Пишу мои вирши – живется легко.
		Вчера, утомленный ходьбой по болоту,
		Забрел я в сарай и заснул глубоко.
		Проснулся: в широкие щели сарая
		Глядятся веселого солнца лучи.
		Воркует голубка; над крышей летая,
		Кричат молодые грачи,
		Летит и другая какая-то птица —
		По тени узнал я ворону как раз:
		Чу! шопот какой-то… а вот вереница
		Вдоль щели внимательных глаз!
		Все серые, карие, синие глазки —
		Смешались, как в поле цветы.
		В них столько покоя, свободы и ласки,
		В них столько святой доброты!
		Я детского глаза люблю выраженье,
		Его я узнаю всегда.
		Я замер: коснулось души умиленье…
		Чу! шопот опять!


Первый голос

		«Борода!


Второй

		А барин, сказали!..


Третий

		Потише вы, черти!


Второй

		У бар бороды не бывает – усы.


Первый

		А ноги-то длинные, словно как жерди.


Четвертый

		А вона на шапке, глядитко – часы!


Пятый

		Аи, важная штука!


Шестой

		И цепь золотая…


Седьмой

		Чай, дорого стоит?


Восьмой

		Как солнце горит!


Девятый

		А вона собака – большая, большая!
		Вода с языка-то бежит.


Пятый

		Ружье! поглядитко: стволина двойная,
		Замочки резные…


Третий (с испугом)

		Глядит!


Четвертый

		Молчи, ничего! постоим еще, Гриша!


Третий

		Прибьет…»


* * *

		Испугались шпионы мои
		И кинулись прочь: человека заслыша,
		Так стаей с мякины летят воробьи.
		Затих я, прищурился – снова явились,
		Глазенки мелькают в щели.
		Что? было со мною – всему подивились
		И мой приговор изрекли: —
		Такому-то гусю ужь что? за охота!
		Лежал бы себе на печи!
		И видно не барин: как ехал с болота.
		Так рядом с Гаврилой… «Услышит,
		молчи!»


* * *

		О, милые плуты! Кто часто их видел,
		Тот, верю я, любит крестьянских детей;
		Но если бы даже ты их ненавидел,
		Читатель, как «низкого рода людей», —
		Я все-таки должен сознаться открыто,
		Что часто завидую им:
		В их жизни так много поэзии слито,
		Как дай бог балованным деткам твоим.
		Счастливый народ! Ни науки, ни неги
		Не ведают в детстве они.
		Я делывал с ними грибные набеги:
		Раскапывал листья, обшаривал пни,
		Старался приметить грибное местечко,
		А утром не мог ни за что отыскать.
		«Взгляни-ка, Савося, какое колечко!»
		Мы оба нагнулись, да разом и хвать
		Змею! Я подпрыгнул: ужалила больно!
		Савося хохочет: «попался спроста!»
		За то мы потом их губили довольно
		И клали рядком на перилы моста,
		Должно быть, за подвиги славы мы ждали.
		У нас же дорога большая была:
		Рабочего звания люди сновали
		По ней без числа.
		Копатель канав вологжанин,
		Лудильщик, портной, шерстобит,
		А то в монастырь горожанин
		Под праздник молиться катит.
		Под наши густые, старинные вязы
		На отдых тянуло усталых людей.
		Ребята обступят: начнутся рассказы
		Про Киев, про турку, про чудных зверей.
		Иной подгуляет, так только держися —
		Начнет с Волочка, до Казани дойдет!
		Чухну передразнит, мордву, черемиса,
		И сказкой потешит, и притчу ввернет:
		«Прощайте, ребята! Старайтесь найпаче
		На господа бога во всем потрафлять
		У нас был Вавило, жил всех побогаче,
		Дa вздумал однажды на Бога роптать, —
		С тех пор захудал, разорился Вавило,
		Нет меду со пчел, урожаю с земли,
		И только в одном ему счастие было,
		Что волосы из носу шибко росли…»
		Рабочий расставит, разложит снаряды —
		Рубанки, подпилки, долота, ножи:
		«Гляди, чертенята!» А дети и рады,
		Как пилишь, как лудишь – им все покажи.
		Прохожий заснет под свои прибаутки,
		Ребята за дело – пилить и строгать!
		Иступят пилу – не наточишь и в сутки!
		Сломают бурав – и с испугу бежать.
		Случалось, тут целые дни пролетали,
		Что новый прохожий, то новый рассказ…
		Ух, жарко!.. До полдня грибы собирали.
		Вот из лесу вышли – на встречу как раз
		Синеющей лентой, извилистой, длинной,
		Река луговая: спрыгнули гурьбой,
		И русых головок над речкой пустынной
		Что белых грибов на полянке лесной!
		Река огласилась и смехом, и воем:
		Тут драка – не драка, игра – не игра…
		А солнце палит их полуденным зноем.
		Домой, ребятишки, обедать пора.
		Вернулись. У каждого полно лукошко,
		А сколько рассказов! Попался косой,
		Поймали ежа, заблудились немножко
		И видели волка… у, страшный какой!
		Ежу предлагают и мух, и козявок,
		Корней молочко ему отдал свое —
		Не пьет! отступились…
		Кто ловит пиявок

		На лаве, где матка колотит белье,
		Кто нянчит сестренку двухлетнюю Глашку,
		Кто тащит на пожню ведерко кваску,
		А тот, подвязавши под горло рубашку,
		Таинственно что-то чертит по песку;
		Та в лужу забилась, а эта с обновой:
		Сплела себе славный венок,
		Все беленькой, желтенькой,
		бледно-лиловой
		Да изредка красный цветок.
		Те спят на припеке, те пляшут вприсядку.
		Вот девочка ловит лукошком лошадку:
		Поймала, вскочила и едет на ней.
		И ей ли, под солнечным зноем рожденной
		И в фартуке с поля домой принесенной,
		Бояться смиренной лошадки своей?..

		Грибная пора отойти не успела,
		Гляди – уж чернехоньки губы у всех,
		Набили оскому: черница поспела!
		А там и малина, брусника, орех!
		Ребяческий крик, повторяемый эхом,
		С утра и до ночи гремит по лесам.
		Испугана пеньем, ауканьем, смехом,
		Взлетит ли тетеря, закокав птенцам,
		Зайчонок ли вскочит – содом, суматоха!
		Вот старый глухарь с облинялым крылом
		В кусту завозился… ну, бедному плохо!
		Живого в деревню тащат с торжеством…

		– Довольно, Ванюша! гулял ты не мало,
		Пора за работу, родной!
		– Но даже и труд обернется сначала
		К Ванюше нарядной своей стороной:
		Он видит, как поле отец удобряет,
		Как в рыхлую землю бросает зерно,
		Как поле потом зеленеть начинает,
		Как колос растет, наливает зерно:
		Готовую жатву подрежут серпами,
		В снопы перевяжут, на ригу свезут,
		Просушат, колотят-колотят цепами,
		На мельнице смелют и хлеб испекут.
		Отведает свежего хлебца ребенок
		И в поле охотней бежит за отцом.
		Навьют ли сенца: «Полезай, постреленок!»
		Ванюша в деревню въезжает царем…
		Однако же, зависть в дворянском дитяти
		Посеять нам было бы жаль.
		И так, обернуть мы обязаны кстати
		Другой стороною медаль.
		Положим, крестьянский ребенок свободно
		Растет, не учась ничему,
		Но вырастет он, если богу угодно,
		А сгибнуть ничто не мешает ему.
		Положим, он знает лесные дорожки,
		Гарцует верхом, не боится воды,
		Зато беспощадно едят его мошки,
		Зато ему рано знакомы труды…

		Однажды, в студеную зимнюю пору
		Я из лесу вышел; был сильный мороз.
		Гляжу, поднимается медленно в гору
		Лошадка, везущая хворосту воз.
		И шествуя важно, в спокойствии чинном,
		Лошадку ведет под уздцы мужичок
		В больших сапогах, в полушубке овчинном,
		В больших рукавицах… а сам с ноготок!
		– Здорово, парнище! – «Ступай себе мимо!»
		– Ужь больно ты грозен, как я погляжу!
		Откуда дровишки? – «Из лесу, вестимо;
		Отец, слышишь, рубит, а я отвожу».
		(В лесу раздавался топор дровосека.)
		А что?, у отца-то большая семья? —
		«Семья-то большая, да два человека
		Всего мужиков-то: отец мой да я…»
		Так вон оно что! А как звать тебя? —
		«Власом».
		– А кой тебе годик? – «Шестой миновал…
		Ну, мертвая!» – крикнул малюточка басом,
		Рванул под-уздцы и быстрей зашагал.
		На эту картину так солнце светило,
		Ребенок был так уморительно мал,
		Как будто все это картонное было,
		Как будто бы в детский театр
		я попал!
		Но мальчик был мальчик живой, настоящий,
		И дровни, и хворост, и пегонький конь,
		И снег до окошек деревни лежащий,
		И зимнего солнца холодный огонь —
		Все, все настоящее русское было,
		С клеймом нелюдимой, мертвящей зимы,
		Что русской душе так мучительно мило,
		Что русские мысли вселяет в умы,
		Те честные мысли, которым нет воли,
		Которым нет смерти – дави не дави,
		В которых так много и злобы и боли,
		В которых так много любви!
		Играйте же, дети! Растите на воле!
		На то вам и красное детство дано,
		Чтоб вечно любить это скудное поле,
		Чтоб вечно вам милым казалось оно.
		Храните свое вековое наследство,
		Любите свой хлеб трудовой —
		И пусть обаянье поэзии детства
		Проводит вас в недра землицы родной!..


* * *

		Теперь нам пора возвратиться к началу.
		Заметив, что стали ребята смелей,
		– Эй! воры идут! закричал я Фингалу:
		– Украдут, украдут! Ну, прячь поскорей! —
		Фингалушка скорчил серьезную мину,
		Под сено пожитки мои закопал,
		С особым стараньем припрятал дичину,
		У ног моих лег – и сердито рычал.
		Обширная область собачьей науки
		Ему в совершенстве знакома была;
		Он начал такие выкидывать штуки,
		Что публика с места сойти не могла,
		Дивятся, хохочут! Уж тут не до страха!
		Командуют сами! – «Фингалка, умри!»
		– Не засти, Сергей! Не толкайся, Кузяха! —
		«Смотри – умирает – смотри!»
		Я сам наслаждался, валяясь на сене,
		Их шумным весельем. Вдруг стало темно
		В сарае: так быстро темнеет на сцене,
		Когда разразиться грозе суждено.
		И точно: удар прогремел над сараем,
		В сарай полилась дождевая река,
		Актер залился оглушительным лаем,
		А зрители дали стречка!
		Широкая дверь отперлась, заскрипела.
		Ударилась в стену, опять заперлась.
		Я выглянул: темная туча висела
		Над нашим театром как раз.
		Под крупным дождем ребятишки бежали
		Босые к деревне своей…
		Мы с верным Фингалом грозу переждали
		И вышли искать дупелей.


